Суббота, 05 Май 2012 03:38

Исповедь и причастие детей

Оцените материал
(0 голосов)

 

…Дети причащаются до какого-то возраста без исповеди, потом приходит момент, когда их посылают исповедоваться. А потом они растут и уже более или менее самостоятельно приходят — или не приходят. И вот мне хотелось об этом поговорить. Есть несколько моментов тут…

Когда приводят ребенка на первую исповедь, очень важно, чтобы это было событие, когда он сам делает какой-то выбор по отношению ко Христу и к христианской вере. И потому я часто говорю с родителями и настаиваю на том, чтобы они на первую исповедь (и вообще на исповедь, но на первую особенно) не посылали ребенка со списком его грехов, потому что список его грехов — это то, в чем его родители упрекают; Бог, может быть, даже и не заметил.

Теоретически исповедь с семи лет, но опять-таки, тут надо с каким-то разбором, потому что мне кажется, что надо посылать на исповедь ребенка, когда он уже сам может, из своего как бы нутра, сознавать, что хорошо и что плохо. Не то что: мама разрешает, папа не разрешает… А когда ребенок еще не умеет различить добра от зла, то ему не надо в этот его детский рай змею вводить как бы. Он живет любовью, радостью, открытостью, и вдруг ему начинают говорить: Нет, это совсем не так светло. Там есть зло, там зло, там неправда…

 

Конечно, надо воспитывать ребенка, чтобы он постепенно начал различать, что хорошо и что плохо, но не в порядке греха в том смысле, что: Ах, ты это сделал, значит, ты отлучен от Бога, ты отлучен от нас!.. Особенно чтобы ребенок не путал в своем сознании то, что отлучение от Бога соответствует отлучению от родителей. Мамаша или папаша рассердились, Бог всегда за родителей, значит, Он со мной больше не в дружбе… Это очень важный момент. Надо посмотреть, когда ребенок еще, как Адам и Ева в раю, не приобщился ко злу ни в каком смысле. Конечно, он не идеален, но это не зло в нем, это неопытность, незрелость, это совсем другого качества вещь. А потом приходит момент, когда ребенок уже знает. Я сейчас вспоминаю свою двоюродную сестру. Как-то она, скажем, на грани между добром и злом, пробралась в кухню, залезла на стул, стянула банку варенья и слопала его. В тот момент она знала, что это нехорошо, потому что очень осторожно потом ходила и выходила и облизывалась, так, чтобы никто не заметил. Вот в этот момент она уже знала, что существует зло, что она поступила нехорошо. А до этого бывали моменты, когда она делала то или другое (как все мы делаем что-нибудь не то), не сознавая, что это зло. И тут — дети очень разные, и приходится рассуждать о том; но кто лучше может рассудить, чем родители, которые близки, которые их видят все время, которые вдруг видят: ребенок что-то скрывает, что-то случилось.

Я рассказывал об одном человеке, который говорил, что он безбожник. Он уже был в зрелом возрасте, лет сорока тогда, и объяснял, что он безбожник, потому что он такой ученый, и то читал, и там учился, дипломы такие-то… И вот старый священник в Париже на него посмотрел и сказал: «Сашенька! А какую ты гадость сотворил, что тебе надо было Бога убить?» Тот опешил, потому что он ожидал каких-то высоких доводов, а ему говорят таким языком, что ему нужно было Бога убить, потому что он гадость сотворил; как же так?… И он задумался. И он копался, копался, и ему вдруг вспомнился тот момент, когда ему нужно было, чтобы Бог куда-то ушел от него.

Они жили тогда в России, еще до революции, и мальчик ходил в церковь, и шел в церковь немножко раньше родителей; родители ему давали медный грош, чтобы он его положил в шапку нищего, который у паперти стоял. Он проходил, клал этот грош, здоровался с этим нищим, который был слепой, и они как-то дружили, все было тепло, радостно, он шел в церковь, становился посреди церкви перед иконостасом и смотрел, ну, смотрел на Бога. Все было хорошо, пока вдруг в одной из лавок не появилась деревянная лошадка, которая стоила шесть грошей. Он мечтал об этой лошадке, но грошей-то у него не было. Он знал, что на Пасху может быть получит в подарок лошадку, но Пасха когда-то еще будет…

И вдруг ему пришло на мысль, что если бы он шесть недель сряду не клал свою милостыню в шапку этого старика, у него накопилось бы шесть грошей. И он проходил, вместо того чтобы класть медянку, он тормошил другие, чтобы был какой-то звук денежный, старик его благодарил за это, благословлял за доброту, он входил… Один грош, второй грош, третий… Когда дошло до пяти грошей, ему не терпелось, и вместо того, чтобы, как в предыдущие воскресенья, потормошить для видимости, он один грош украл. И когда он вошел в церковь, ему все показалось темным, ему страшно было перед Богом.

И он ушел в угол, и потом в течение какого-то времени он стоял там в углу. А родители между собой разговаривали: «Как Саша повзрослел! Он раньше, как ребенок, стоял перед Богом, теперь он ушел внутрь, уходит вглубь себя, ему эта суета не нужна». А на самом-то деле суть была в том, что у него было шесть грошей, украденных у нищего. И потом, когда настали каникулы, приехал его брат из университета, который наслышался о безбожии и который ему стал объяснять, что Бога нет, что философы все доказали и т. д. И мальчик обрадовался: если Бога нет, на мне нет греха, я не совершил никакого зла, я имею право на эту лошадку и на радость… Он лошадку купил и радовался. И в течение каких-то сорока лет он жил без Бога, потому что он шесть грошей украл у нищего, чтобы купить лошадку.

А когда ему был поставлен этот вопрос, он стал вспоминать всю свою жизнь; а жизнь была долгая, он родился в царской России, учился вначале в школе, потом в университете, потом был в Белой армии, потом в эмиграции, так что было о чем подумать, когда это случилось. И вдруг он напал на это и увидел, что ему нужно было вывести Бога из существования, для того чтобы быть спокойным. Он тогда пошел, исповедовался, покаялся и нашел Бога.

Так что вы видите, что с ребенком бывает очень разно. Это зависит не от возраста, а от обстоятельств. Я не помню, сколько лет было тогда нашему Сашеньке, но, сколько бы ни было лет, в какой-то момент из детской невинности он перешел в сознание добра и зла: он знал, что тут зло. Другой украдет варенье, другой соврет и вдруг почувствует: ой, между мной и родителями теперь пропасть! Я им соврал, значит, между нами неправда стоит, я не могу больше с ними быть до конца открытым, потому что я никогда не смогу им сказать, что я соврал, или это потребует очень большого подвига, мужества.

Так первый вопрос был: когда надо начать исповедоваться ребенку? В таком случае смотрите сами, вы своих детей знаете, поэтому можете расценить: он уже сознает в себе самом, что добро и что зло? Я думаю, нельзя навязывать исповедь, которая не его исповедь, потому что это снижает цену встречи с Богом. Если вся исповедь заключается в том, чтобы сказать: вот список того, за что меня папа и мама ругают или сердятся или наказывают, — Бог тут ни при чем. И хуже того: Он на стороне родителей, всегда на стороне родителей; спасения от Бога нет… И это может погубить человека на многие годы. Надо тут с чуткостью и вниманием посмотреть. Или его можно послать на исповедь рано, или очень поздно. Порой ребенок в десять лет еще слишком свеж, для того чтобы принести свою исповедь.

А потом, как я вам уже говорил один раз, вопрос, который надо ставить ребенку на первой исповеди непременно, это: «Хочешь ли ты быть другом Господа Иисуса Христа?» Дело не в том, что ты делаешь глупости, шалишь, не слушаешься и т.д.  Ты можешь делать все это — а все-таки быть другом Христа. Ему можно поставить этот вопрос и дальше спросить: «Ты что-нибудь о Христе знаешь?» — «Да». — «Что ты знаешь?» — «То и се». — «А как, Он тебе нравится, ты хотел бы с Ним быть другом?» — «Да». — «А ты знаешь, что такое значит дружба? Это значит -верность, лояльность, солидарность, это значит желание знать, что твой друг любит и что ему претит, и стараться быть таким, чтобы он мог на тебя радоваться, или не Делать того, не быть таким, что ему от тебя стыдно или больно». .. — вот такого рода вопросы, которые всякий ребенок может понять. Потому что это обычный круг жизни для ребенка, особенно когда он начинает с другими детьми общаться: кто ему друг, а кто ему недруг; что он делает, если нападут на его друга: спрячется в кусты или бросится в бой? Если ребенок может сказать: я хочу быть Ему другом, тогда можно ему поставить другой вопрос: а как ты думаешь, у тебя хватит верности, мужества? и вот теперь, если бы Христос тебя спросил: скажи, вот ты хочешь быть Моим другом. Есть что-нибудь, от чего тебе стыдно, чего ты не хотел бы внести в нашу дружбу?.. Ребенок конечно скажет что-нибудь простое в своем роде, т.е.  это не будет возвышенное богословие: да, я сделал то-то:  я солгал, или так или сяк поступил неладно. — А ты действительно жалеешь? — Я жалею, потому что это нашу дружбу нарушает, не потому что это плохо, а в порядке именно творческом: дружбы, единства с Богом.

Ко всякой вещи можно подходить двояко: или это плохо, вот и все; или это плохо, потому что… А я хочу быть Твоим другом, значит, это беда. Ты можешь меня простить? Ты можешь мне помочь?.. Тут, конечно, священник и родители могут помочь. Во-первых, иногда ребенок врет, потому что он боится. Очень часто это так. Или потому что его что-нибудь так тянет, что он не может устоять, а потом ему стыдно и страшно. Чтобы не было этого неправильного страха, чтобы было страшно нарушить дружбу — да, но не было бы страшно, что меня за это накажут и одно к другому пойдет. Это, как я сказал, зависит не от лет, а от зрелости, от обстоятельств.

Скажем, есть обстоятельства, которые тебя чему-то учат, от чего надо отучиться потом. Я помню, во время немецкой оккупации многие дети крали у немцев, и это считалось добродетелью: потому что у немцев это украдено, значит, они не могут употребить это на зло, скажем так. Но когда кончилась оккупация, дети продолжали красть, потому что они не мог ли различить; какая разница? Когда я крал тут. меня хвалили дома; а теперь меня за это хотят наказать… И вот тут приходится перестраиваться и им объяснять. Поэтому есть многое, что родителям приходится объяснить ребенку в таких обстоятельствах.

К причащению мы допускаем детей с момента крещения, потому что в крещении они как бы таинственно погружаются во Христа и начинают жить Его жизнью. И наша принадлежность ко Христу не зависит от количества нашего знания. Ребенок душой может знать больше, чем его родители или чем взрослые люди. Поэтому вопрос не в том, что он столько не знает, не понимает и поэтому может ли он причаститься… Его душа ожила благодатью Христовой, и он с Ним общается. Теперь: приходит момент, когда он уже сознает добро, зло, правду и неправду, и тогда, может быть, приходит момент, когда ему надо исповедоваться, не обязательно перед каждым причащением, но исповедоваться; и причащаться, может быть, реже, с подготовкой. И когда я говорю о подготовке, я говорю не о том, чтобы вычитывать какие-нибудь молитвы или поститься и т.д.  Можно все это сделать и не быть готовым, а подготовиться так: я сейчас войду в более глубокое общение, единство со Христом. Вот я сейчас причащусь Его Тела и Крови, Его жизнь будет во мне, даже мое тело будет изменено этим присутствием… — чтобы это была радость… Конечно, не так можно объяснять, как я сейчас говорю, вы знаете своих детей, вы можете другим языком говорить, но чтобы это было так, чтобы это было не просто очередное событие: сегодня воскресенье, открой рот, поцелуй чашу и довольно с тебя. А ребенку сказать: вот, мы сейчас пойдем в церковь, будем причащаться. Мы, взрослые, сегодня не можем причащаться, потому что мы не приготовлены достаточно, но ты можешь еще… Очень много значит и отношение родителей к причастию и к исповеди.

Опять-таки мне вспоминается, как я как-то пришел — мы жили на одной улице — к Лосским, и четверо детей стоят и Владимир Николаевич и его жена подходят к каждому, кланяются в землю и просят прощения. Я спросил: вы это всегда делаете? — Нет, мы сегодня будем причащаться, мы наверное в течение этих недель чем-нибудь обидели, ранили своих детей, мы не можем причаститься без того, чтобы они нас простили… И вот этот поступок поставил детей и взрослых на один уровень. Не то, что родители прощают, потому что они всегда правы, — родителям тоже нужно прощение. Мы все знаем, как мы друг друга можем обидеть. Не зло, но как-то задеть, крикнуть, дернуть, несправедливо поступить, — сами знаете, как бывает: вы и родители, и вы сами были детьми. И поэтому когда родители могут подойти к ребенку и сказать: я хочу причаститься, я хочу, чтобы Христос меня принял, как друга, Он не может меня принять, как друга, если ты меня не простишь…

В Ветхом Завете, в книге пророка Даниила есть замечательное место о том, как он молился, и вдруг он увидел, как его молитва поднимается, и вдруг словно ветер ее сбивает и она к небу не может подняться. Он тогда спросил: Господи, в чем дело? И Господь ему ответил: Твоя молитва не может подняться над землей, потому что ты старуху обидел, и она молит о том, чтобы ты был чем-то наказан и исправился. И поэтому твоя молитва до Меня не может дойти… Я думаю, что это очень важно. Тот был пророк, а то старушка, тут папаша-мамаша, а тут ребенок: параллель такая…

Еще одно о причастии: это — как бы сказать? трудно и сложно в своем роде. Мы причащаемся Пречистому Телу и Крови Христа. И я знаю одну семью, четверо детей, верующие родители, которые детям объяснили, что они будут есть плоть Христа и пить Его кровь. И дети пришли в такой ужас, что они раз и навсегда — им теперь за сорок лет — отказались причащаться. Потому что это им было так представлено, что в сущности значило: «мясо и кровь»…

И вот тут надо найти способ ребенку объяснить, что это действительно, реально приобщение ко Христу, но, как Хомяков в одном из своих произведений пишет: мы причащаемся Телу Христову, по не «мясу» Христову. Тут есть разница. Хлеб, который освящается, в каком-то отношении не перестает быть хлебом, потому что Бог не уничтожает Свою тварь для того чтобы из нее сделать что-то другое. Когда Бог воплотился, Он стал человеком, но Его человечество было, так сказать, человеческим человечеством, это не было новое человечество, ни на что не похожее. И поэтому когда освящаются хлеб и вино, то этот Хлеб благодатью, силой Святого Духа делается как бы частью телесности Христа, это вино делается частью телесности Христа, но это не кровь в таком смысле, в каком — ну, людоед пожирает свою жертву. Это очень важно. Я знаю только один такой случай; но подумайте: четверо детей отпали раз и навсегда от причащения. И они верующие в каком-то смысле, но причащение — ни за что. Так что когда вы будете говорить об этом, может быть, они вопроса не поставят, но и вы не ставьте вопрос так, чтобы они шарахнулись. Потому что в Ветхом Завете представление о теле — это телесность, а кровь — это жизнь. Так что мы причащаемся человечности, человеческой природе Христа и жизни Христа, но эта жизнь не только является Его естественной жизнью Человека Иисуса Христа, это жизнь Божественная, которая в Него влилась, когда Он стал человеком.

И дальше, я думаю, надо с большим разбором и продуманно это делать. Если мы так соединились со Христом, выбрали Его самым близким, закадычным другом, согласились на то, чтобы Он влился в нас и чтобы мы с Ним стали, сколько возможно, едины, чтобы мы приобщились Его человечности и Его Божеству, то как мне надо жить после этого? Как мне жить так, чтобы не осквернить это тело? Как мне жить, чтобы эта жизнь Христова не была во мне поругана, когда я грешу сознательно, когда я совершаю неправду, когда я живу так, что это является отречением от Бога в сущности — как когда я ненавижу кого-нибудь?

И вот надо найти для ребенка разные детальные какие-нибудь способы после исповеди и причащения до следующей исповеди и причащения чем-то доказывать свою верность. Опять-таки, не в законном смысле «я тебе докажу», а в каком-то внутреннем смысле не отпадать от этой верности. И тут я не могу вам примеров дать, потому что не знаю, я не был верующим ребенком, у меня нет в прошлом опыта этого. Но я видел много детей. Я знаю, что для каждого ребенка, как и для взрослого, можно найти что-то, чем он может доказать свою верность. Одну-единственную вещь, не обязательно всю жизнь, потому что если о всей жизни говорить, то ничего не получается, а одну вещь: ты докажи свою верность. Вот, ты часто поступаешь нехорошо в таком-то отношении — попробуй этого не делать. Причем задание давать человеку, взрослому или ребенку, чем-то хоть малым доказывать, это малое может быть что угодно, не обязательно трудное, потому что очень важно не начинать с трудного. Если себе поставить задачу слишком трудную, ты ее не выполняешь, и раз ты убежден, что не можешь ее выполнить, ты не будешь и стараться. А что-нибудь очень простое: это ты можешь сделать и этим доказать свою верность.

Кто-нибудь из вас помнит свою первую исповедь как ребенок?

Бывают катастрофы тоже с исповедью. Я помню, отец Александр Шмеман, который потом в Америке был деканом Свято-Владимирской академии, долго убеждал подругу своей бабушки пойти на исповедь. Та была маленькая, щупленькая такая, десятки лет не ходила, наконец, он ее уговорил, ему было тогда лет двадцать, она пошла на исповедь. Было сумеречно, священник стоял усталый. Она подошла: «Стань на колени». Она стала. Он ее покрыл епитрахилью и говорит: «Ну, а теперь отвечай: маму слушала? Варенье крала? »Отче наш« знаешь наизусть? Ну, Бог с тобой». Она пришла, говорит отцу Александру: «Зачем я на исповедь ходила?!». Он ее принял за маленькую девочку.

У меня был ужасный случай один, я вам покаюсь, расскажу. Это было сразу после моего приезда сюда. Наш староста мне говорит: «Знаешь, на исповедь к тебе придет одна дама, она производит самое замечательное впечатление, но она ужасный человек. И я не знаю, будет ли она тебе правду говорить или нет, я тебе скажу о ней все, что надо сказать». И он мне все о ней рассказал. Я стою у аналоя, подходит один человек, другой, третий, десятый. Я только взгляну — мужчина или женщина, чтобы знать, в мужском или женском роде говорить. Наконец подходит какая-то женщина, мы прочли молитвы, потом я ей говорю, что раньше чем вы исповедуетесь, я вам хочу несколько вещей сказать. И я ее отчистил, ей все высказал. Она стоит и плачет, и плачет. Когда я кончил, она говорит: Батюшка! Мне больше нечего вам говорить, Господь вам всю мою душу открыл… Я посмотрел: Не та!.. После этого я стал очень осторожен. Ну, хорошо, не в бровь, да в глаз попал, а могло бы быть совсем «не то», а не только «не та»».

Я думаю, что самое важное во всем этом даче — крещения взрослых, исповеди, причащения, жизни христианской, это то, чтобы все шло в порядке дружбы с Богом и радости, радости о том, что мы Им любимы и что мы можем Ему ответить любовью и эту любовь даже малюсеньким чем доказать. Это колоссальной важности вещь, потому что так часто говорят людям: живи по заповедям: вот тебе Десять заповедей тут, все Евангелие — указание на то, чего не надо делать, так ты проверяй и кайся, кайся, кайся… И в результате христианская жизнь превращается в сплошной ад. До того жить можно было, а теперь уж никак жить нельзя, потому что как я вздохну — все не то… И это очень серьезное дело, потому что из радости можно очень многое сделать, от страха или такого чувства, что все безнадежно плохо, ничего не сделаешь в жизни. Мне кажется, надо и детей, и себя самих воспитывать на том, что не может быть более изумительной радости, как встреча с Богом, дружба с Ним и желание — да, Его обрадовать тем, что я стараюсь жить достойно этой дружбы. Но если я провалюсь на этом деле, если что-нибудь не то будет, то это не конец всему. Я могу прийти и сказать Ему: Прости! Вот что случилось… Даже порой не «Прости» сказать, а просто Ему рассказать. Я думаю, особенно детей, но и взрослых надо на этом воспитывать, потому что слишком часто священники учат «страху Божий», и людей путает это понятие, потому что страх Божий это не боязнь. И отцы Церкви говорили очень ясно, что есть три страха — рабский страх: ты боишься, что тебя накажут; страх наемника, который боится потерять свою плату; и сыновний, детский страх, который есть страх о том, как бы не огорчить. И вот надо забыть про первые два страха: мы и не рабы, и не наемники. Потому что когда Священное Писание нам говорит «раб Божий», «раба Божия», это не значит, что мы рабы. Тогда был такой язык; теперь мы этим языком не говорили бы и не говорим. Тем более, что Христос говорит: Я больше не называю вас рабами, Я вас называю друзьями, потому что раб не знает воли своего господина, а вам Я все сказал… Вот отношение, которое у нас с Богом: дружба, доверие. Если что-нибудь «не то», то нужно именно к Нему обратиться. Если мы против Него согрешили, то к Нему пойти, а не как-нибудь найти путь мимо Него. Конечно, есть грехи, как есть физические болезни, но мы не можем жить тем, чтобы наблюдать за собой и искать болезни, которые у нас могут быть. А мы должны в себе воспитывать здравие, здоровье и из этого здоровья исходить, для того чтобы со своего пути отталкивать то, что может здоровье как бы принизить.

Мне кажется, что Страшный суд не в том, что вот, вам так достанется, а в том, что я стану перед Богом, Который так меня любит, и вдруг пойму, что на Его любовь я ответил полным безразличием. Всю жизнь я Ему говорил: Ты люби меня и заботься обо мне, а мне до Тебя дела нет…

У нас очень много писаний древних отцов Церкви и подвижников, которые боролись на таком уровне, на котором мы не живем. И у них была устремленность к Богу, но об этом они молчат. Я помню, как-то я пришел на исповедь к своему духовному отцу и ему начал говорить о том, что со мной делается, и он меня остановил и сказал: «Нет, ты исповедуй свои грехи, а то, что между тобой и Богом совершается, это Божия тайна — молчи». Я думаю, что он был неправ, по правде сказать, потому что думаю, что иногда надо сказать о том, какой опыт в тебе рождается, какая радость, глубина, что с тобой происходит; но это дело другое.

И отцы Церкви все настаивают на своей греховности, потому что они греховность видят в такой мере и так, как мы ее не можем видеть. Но кроме этих мест, есть так много писаний святых отцов о радости Божией любви, о Его прощении, о том, что Он нас любит не только жизнью, но смертью Своей. И к сожалению мы, духовенство, очень мало говорим о том, о чем я сейчас говорил — о радости, о творческой силе радости, и много говорим о дисциплине. Но если себе представить, что всю жизнь я буду жить и исполнять заповеди Христовы только из страха, что если я не выполню, то меня угольками на том свете, то какая Ему радость от встречи со мной, когда я приду и Ему скажу: видишь, я все выполнил, что Ты сказал, с меня взятки гладки. А любви к Тебе у меня никакой нет, я Тебя боялся всю жизнь… Если у вас была бы собачонка, и вы ее воспитывали, неужели вам было бы вполне удовлетворительно, что бы она только боялась вашего хлыста: она все делает, что я говорю, потому что знает, что иначе я ее побью. Это же уродство было бы! И если мы это можем понять о собачонке и о себе, то как не понять о себе и о Боге. Ему не нужны рабы! Ему нужны друзья, Ему нужны даже не только друзья — сподвижники, люди, которые от Него научились, как жить, и хотят жить так, как Он научил. И что это для них радость, даже тогда когда это им стоит страдания в жизни.

***

Мне кажется, часто употребляют притчу Христову об овцах и козлищах, о Страшном суде, обращая внимание только на суд: вот придет Судья, козлища в одну сторону, овцы в другую, одни в рай, другие в ад, и т. д. Но если вы подумаете о том, какие вопросы ставит Судья, вы увидите, что это удивительно утешительно, потому что не спрашивается, во что люди верили, какого они были исповедания, молились ли и такого рода вещи. Спрашивается: голодного видел — пожалел, накормил или нет? Бездомного — ввел в свой дом или дал ему какой-нибудь кров? Больного — посетил? Человека, которым был в тюрьме, ты оставил одного, потому что тебе стыдно было признаться, что он твой друг?.. Весь вопрос ставится так ты был человеком или нет? В тебе была человечность или не было человечности? Если в тебе человечности не было, то конечно, в божественную жизнь тебе рано входить. Если ты был человеком в полном смысле слова, тебе открыта дверь и в божественный мир. И есть много других мест, которые нам говорят, что путь нам открыт.

Ну, и кроме того, конечно, есть вопрос о том, что значит «вечное мучение». Слово «вечное» в течение столетий меняло свое значение очень много. Когда мы говорим о «вечном», то думаем о бесконечности, тогда как я помню одно исследование об этом слове, сейчас не могу вспомнить, чье, о том, что «вечное» это значит «пока век длится», т.е.  пока время не пришло к концу. Потом история кончается и начинается вечность в другом смысле, как жизнь в Боге, и тогда кончается все, что мы называем вечным.

И это мне кажется очень правдоподобно, если мы думаем о том, что наша жизнь не начинается с нами и не кончается нами. Мы носители всей наследственности, всей истории, которая до нас была. Иначе родословная Христа не имела бы никакого смысла. Какой нам интерес знать все эти имена? Но эти имена нам говорят о том, что Христос унаследовал всю человеческую историю, и не только еврейского народа, но и языческого народа, т.е.  языческих народов, потому что в этой родословной поминается целый ряд лиц, которые не были израильтянами, которые были язычниками и влились в эту историю. И эта история — история того, как поколение за поколением приносило как бы элементы святости, богопознания, отданности Богу, которые дошли до такого предела полноты в Божией Матери, и родился Христос как наследник всей святости, но и всего борения человеческого. Мы так же рождаемся с целой — я говорю не о биологической наследственности — со всей наследственностью нашей; и когда мы умираем, наша жизнь тоже не кончается, не потому что наша душа продолжает жить, но и на земле не кончается, потому что человек, который прожил на земле, всегда оставляет за собой след какой-то, и его жизнь не кончатся с его смертью.

Вот пример: в 19-м веке французский писатель Гобино написал трактат о неравенстве человеческих рас. Никто его не читает, но он попал в руки Гитлеру. Гитлер прочел и вдохновился. Можем ли мы сказать, что Гобино не ответственен ни в какой мере за то, что случилось в результате этого его писания? То же самое можно сказать и о других, которые писали то или другое и которые повлияли на историю за ними.

Меня всегда очень трогает, например, то, что мы служим панихиду и держим свечки. И что же мы говорим на панихиде? Мы молимся о том, чтобы Господь простил этому человеку, этим людям их прегрешения. Протестанты это понимают так, что мы говорим Богу (конечно, не так грубо, но в сущности): «Господи, этот человек , конечно, был грешен, он был вор, мошенник, убийца, прелюбодей и т.д., но мы же с Тобой друзья, правда? А я с ним был другом. Так Ты ради нашей дружбы прости его». Если было бы так, то было бы совершенное уродство. Но это не так. Мы перед Богом стоим и говорим: «Господи, этот человек был грешен, как все, но он одну вещь сделал, которой у него отнять нельзя: он зажег в моем сердце любовь к нему, и через эту любовь к нему он пролил свет на целый мир вещей вокруг. Потому что он жил, я знаю, что такое любить ближне го, или любить Родину, или то, или другое. И я стою перед То бой со свечой, потому что я свидетельствую этим, что он тоже был светом, хоть маленькой свечкой на земле». И мне это кажется очень как-то значительным. Мы не просим Бога быть не справедливым, потому что Он добр, — это абсурд; а мы Ему говорим: этот человек при всей греховности прожил не напрасно он во мне родил ценное свойство, как бы отпечаток его жизни, да, зло забыто, осталось только добро… Мне кажется, что это не только утешительно, что это дает смысл этой молитве.

Ребенок сознательно должен прийти к исповеди, сам захотеть? Или надо ему помочь…

Ребенка можно и не привести, и не толкать, а ему открыть дверь. Что вы можете сделать — это ему рассказать об исповеди как вы ее знаете, или даже в разговоре сказать (если то, что я сказал, имеет смысл для вас), почему вы исповедуетесь, почему мы исповедуемся, что это вопрос встречи со Христом, дружбы с Ним, для установления новых отношений, как бы взрослых. Раньше я без сознания был, а теперь сознательно становлюсь Твоим другом, и что этому во мне мешает. Иногда мешает слабость или лень или… — да, дружба дружбой, а все-таки другие привлекательные вещи на свете…

Некоторые духовники предъявляют высокие аскетические требования исповедующимися, в том числе и детям, настаивая, в частности, на соблюдении строгою поста в течение нескольких дней перед причастием. В один из московских монастырей воспитательница детского дома привела к причастию группу детей-сирот. Настоятель монастыря спросил, соблюдали ли дети пост в течение трех дней перед этим; когда выяснилось, что нет, он не допустил к причастию никого из них. При этом он сказал: «Запомните, дети: у Бога ничего просто так не бывает».

Я думаю, что он поступил не право. Я думаю, что Бог этих детей принял бы г любовью: ведь они нарушили церковное правило, о котором не имели понятия. Они не были принуждены его исполнить, потому что воспитательница, вероятно, хотела, чтобы они пришли к Богу с радостью, а не с чувством, что к Богу можно приходить только с натугой, что нельзя к Нему просто так прийти. Представьте себе: мать сидит в своей комнате с открытой дверью. Она одета в белое платье, на дворе весна. Ее маленький мальчик играет в саду. Он играет в песке, играет в траве, весь запачкался. И вдруг вспомнил о маме, не головой вспомнил, а сердце его вспомнило о маме, и у него родился порыв броситься к ней. обнять, расцеловать ее, — и он бежит. И что должна сделать мать? Его остановить, сказать: «О чем ты думаешь? Разве ты не видишь, что на мне белое платье, что ты меня всю запачкаешь? Пойди-ка вымойся сначала!»? Если она чуткая, умная мать, она забудет про свое платье, про свою белизну. Она отзовется на эту ласковую любовь ребенка, возьмет его на колени, обнимет, даст ему ее расцеловать — и запачкать и платье, и лицо ее, и потом отпустит его

обратно играть. Так, мне кажется, Бог к нам относится. Так что когда ребенок приходит к причастию, он должен приходить с порывом, с радостью: я иду ко Христу, Который, как мама, меня любит, Который хочет меня обнять, Который хочет меня приласкать, Который мне позволяет, несмотря на то, что Он Бог, быть Его мальчиком или девочкой… Вот как надо относиться к ребенку, который приходит к причастию.

А что касается достоинства, то, простите меня, миллионы людей постятся и соблюдают строгий пост и перед причастием, и в других обстоятельствах, а можно ли сказать честно, что от этого они делаются лучше, то есть ближе к Богу? Нет, нельзя. Очень часто надо было бы сказать: лучше бы ты не был таким ханжой, таким верным исполнителем всех уставов — и не забывал про любовь и про милость, и про прощение, и про все добродетели, о которых говорит Христос.

Мне вспоминается рассказ из жизни святителя Филарета Московского о том, как в одной деревне был священник пьющий, а в другой деревне все жители спились, и местному священнику там было невмоготу. И Филарет подумал: соединю-ка пьяного священника с пьяным приходом, потому что я все равно ничего не могу для них сделать. Он так и поступил. Пьющий священник пришел в пьяную деревню, обратился к прихожанам и сказал: «Вот каково положение. Владыка отчаялся и в вас, и во мне: мы пьяницы. Но я, как священник, обязан совершать Божественную Литургию каждое воскресенье, в каждый праздник, и на Литургии причащаться, несмотря на то, что я пьяница. Так вот что я вам предлагаю: приходите и будем все вместе причащаться; вместе причащаться, плача над собой, каясь перед Богом о том, что мы недостойны подходить к Нему, но что мы верим в Его милость». И что же случилось?

Из жития митрополита Филарета мы узнаем, что от изумления, от благодарности и от действия Святого Духа через таинство и непосредственно на их души, которые открылись Богу, вся деревня начала меняться; через какое-то время пьянство прошло: и священник стал трезвый, и жители деревни стали трезвыми. Вот пример. Они не постились, они не соблюдали строго устава, они пришли к Богу, потому что Он был единственный, Кто их сумел любить недостойными. Есть русская пословица: «Полюбите нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит»… Вот так и бывает. И я убежден, что если человек по небрежности нарушает какие-нибудь правила, ему надо это ставить на вид. Но если он просто о них не знает или у него не хватает сил, веры, убежденности, что это необходимо или нужно, то надо ему дать опыт близости с Богом, а не требовать с него исполнения правил.

Поэтому я думаю, что в данном случае этот священник поступил не право. Он должен был бы допустить всех детей к причастию после, может быть, общей беседы и короткой, но вдумчивой личной исповеди с каждым ребенком, причем говорить он должен не о том, что ребенок нарушил такие-то правила, а о Христе, о любви Божией…

Да я просто расскажу, что я делаю, когда ко мне приходит ребенок в первый раз исповедоваться. Обыкновенно он приносит бумажку, на которой мамаша написала целый список его проступков. Он начинает читать, я его останавливаю: «Кто составил этот список?» — «Мама». — «А ты согласен с этим списком?» — «Да, раз мама говорит, что это нехорошо». — «Давай отложим этот список и поговорим. Ты что-нибудь о Христе знаешь?» — «Да, мне мама рассказывала и мне вслух читали Евангелие». — «И как тебе кажется: тебе нравится Христос, ты хотел бы с Ним познакомиться и сдружиться?» Ребенок думает некоторое время и обычно говорит: «Да, я хотел бы, чтобы Он стал моим другом». — «А ты знаешь, что такое дружба? Дружба заключается в том, чтобы быть верным своему другу во всем, делать все возможное, чтобы его не огорчать, приложить все свои силы, чтобы ему радость принести.

Если он старше, умнее или лучше тебя, сделать все возможное, чтобы быть на него похожим. Как ты думаешь: тебе хотелось бы в такие отношения дружбы вступить со Христом?» — «Да, я хотел бы быть Его другом!» — «Тогда вот что. Забудь про этот список и мне скажи: если бы сейчас перед тобой стоял Христос видимо (невидимо Он стоит тут) и тебя спросил: «Скажи, есть у тебя что-то, что тебе стыдно Мне сказать или о чем стыдно, чтобы Я знал даже без того, чтобы ты сказал?» Что бы ты сказал?« И ребенок говорит: »Я лгал, я делал то, другое. Мне стыдно было бы, чтобы Христос это знал — а Он ведь знает. Как же быть?« — «А ты Ему сам скажи, не так, чтобы Он знал без тебя, помимо тебя, а ты Ему просто скажи все: что ты крал конфеты, что ты лгал, что ты не слушался, потому что тебе было лень, что ты смеялся над некоторыми своими товарищами, что ты был неверен своей дружбе.

Например, когда твоего друга другие мальчики обижали, над ним смеялись, иногда даже, может быть, били его, ты заступался за него? Ты становился рядом с ним со словами: если хотите его бить, и меня бейте?« — «Нет». — »Вот в этом ты кайся«. И так можно ребенка научить каяться в реальных его грехах, но ради дружбы с Богом, ради дружбы со Христом, потому что Христос является его Другом, и печать дружбы — это верность, это желание принести радость другу и никогда не быть причиной огорчения или боли для него. Вот как надо говорить с ребенком.

А то, что относится к ребенку, относится также и к взрослым, потому что бесчисленное количество взрослых приходят на исповедь так же, как ребенок, со списком грехов, зная, что то, другое и третье не надо делать, но не потому исповедует их, что это нарушает его дружбу с Богом, уродует его, делает невозможным ему назваться Христовым другом, а по другой причине. И в этом отношении списки не помогают. Они дают человеку знание о грехах, о которых у него не было понятия и которые ему не нужно знать, потому что они не принадлежат ни его возрасту, ни его полу, ни его развитию. А надо его учить в себя самого глядеть, искать в Евангелии те места, от которых горит сердце, возбуждается желание последовать этим указаниям, яснеет ум, крепость воли возрастает. И вот если мальчик, или девочка, или взрослый нарушает это, он нарушает свою верность Богу в том, в чем она уже зачаточно существовала. Вот где надо начинать вопрос об исповеди. А списки — нет!

А что касается вопросов половой жизни, то к ним нельзя прикасаться грубо. Надо найти какой-то способ сказать ребенку (или взрослому тоже) о целомудрии, о том, как он относится к своему телу, о том, как он относится к телу других людей, смотрит ли он на него с благоговением, целомудренно, или нет. Но никогда не описывать никаких грехов, которых, может быть, он не знает, и не давать ему списков грехов, о которых он никогда не слыхал. Я помню одного человека, — это было много лет тому назад, — которому священник дал список грехов, и этот циничный, неверующий человек вернул список со словами: «С каким интересом я этот список прочел! Мне в голову все это не приходило. Как это было интересно, как любопытно, и как я буду над этим думать и играть воображением!» Этого ли вы хотите, когда даете человеку список грехов? Можете ли вы с уверенностью сказать, что он его воспримет именно с покаянным чувством? Нет, не можете. Поэтому берегитесь этого.

А что касается допущения или не допущения до причастия на основании поста, то тут надо делать различие. Есть люди, которым нужно причаститься в первую очередь, потому что это будет первый их живой контакт с Богом, и они не могут приготовиться к нему просто воздержанием от той или другой пищи. Для них это непонятно, не существенно. Я исповедовал в течение нескольких лет людей, которые никогда до того не бывали в церкви и никогда не исповедовались, хотя были когда-то в детстве тайно крещены. Таким людям надо помочь заглянуть в себя, взглянуть на Бога и установить новые отношения; и причаститься не на том основании, что они выложили всю свою душу и исповедали все свои грехи без остатка, а потому что они приходят к Тому, Кто может им дать Жизнь. Причащение Святых Таин — это Жизнь, которая дается им, нам. Это не значит, что мы можем легко давать таинство, но это значит, что иногда человеку необходимо причаститься для того, чтобы познать Бога.

Расскажу один случай. Почти пятьдесят лет назад ко мне пришла молодая женщина с вопросом: «Я принадлежу к верующей семье. Меня каждый год заставляют на Пасху причащаться. Я не верю ни в Бога, ни в причастие, ни во Христа, ни в Церковь, ни во что, и я не могу продолжать принимать причастие при этих обстоятельствах. Что мне делать?» Я сказал: «Вопрос решен, — если ты придешь причащаться, я тебе откажу в причастии при этих обстоятельствах; но я с тобой хочу поговорить об этом». И в течение всего поста каждую пятницу она ко мне приходила, и я с ней делился тем немногим знанием, которое у меня есть, и тем малым опытом, который у меня собрался за годы. И когда мы дошли до Великой пятницы оказалось, что я не сумел ей ничего передать, и она просто потеряла время на разговоры со мной.

Я ей сказал: «Знаешь, я тебе ничего не смог дать, твоя семья ничего тебе не сумела открыть. Пойдем и будем молить Бог а о том, чтобы Он это сделал Сам». Мы пошли в храм, стали на колени перед Плащаницей, и я поставил вопрос Богу: Господи, что мне сказать этой девушке, чтобы ей открыть путь к Тебе?.. И вдруг мне пришла мысль (тогда, в течение всей этой встречи я поступал, — как бы сказать? — «на веру», то есть с уверенностью, что Бог хочет спасти этого человека, как бы мне ни казалось это непонятным, каким бы непонятным путем Он ни шел). Мне пришла мысль ее спросить: «Необходимо ли для тебя найти Бога или нет?» Она ответила: «Если Бога нет, то и смысла жизни нет, и жить я не хочу. Что мне делать?» Я ответил: «Не знаю!» — и поставил Богу второй вопрос: что ей делать и что мне делать? что я должен ей сказать?.. Через некоторое время ответ мне пришел, я ей сказал: «Если ты исполнишь то, что я тебе скажу, то я тебе от имени Бога обещаю, что ты найдешь веру». Она сказала: «Да! А что делать?» И я снова ответил: «Не знаю, давай дальше молиться».

И продолжал молиться; и пришла мысль, которая меня испугала, но которую я счел своим долгом повторить, потому что, спросив Бога, я счел невозможным как бы «запретить« Ему мною пользоваться для ответа. Я ей сказал: »Вот тебе ответ. Завтра, в Великую субботу, я буду совершать Литургию. Ты подойдешь к причастию, но перед тем как причаститься, ты остановишься и вслух мне скажешь: Господи, мои родители мне ничего не дали; Твоя Церковь меня обманула и ничего мне не дала, Твои священники мне ничего не сумели передать, и теперь я стою перед Тобой с вопросом. Если Ты не ответишь мне на этот вопрос Сам, я ухожу и никогда к Тебе не вернусь«.

Она на это возразила: »Если Бог есть, это кощунство, я не могу этого сказать«. Я ответил: «Нет, ты это скажешь, потому что я буду отвечать за твои слова«. И она пришла и сказала эти страшные слова и причастилась Святых Тайн. Я в тот же день уехал во Францию и получил от нее записку: «Я еще не знаю, есть ли Бог, но с уверенностью могу сказать: то, что я получила в причастии, было не хлеб и не вино, а что-то совершенно иное». И тут начался ее духовный путь.

Это я говорю для того, чтобы подчеркнуть, что не соблюдение правил открывает нам путь к Богу. Когда этот путь уже открылся, тогда правила могут нам служить костылем, — не условием для того чтобы подойти к Богу, а костылем, который нам помогает идти к Нему на встречу, на приобщение, на общую жизнь. Но когда этот путь еще не открылся, никакие правила не помогут.

***

Мы умудряемся превратить в неприятную обязанность то, что могло бы быть чистой радостью. Помню, я как-то, по дороге в церковь, зашел за Лосскими (мы жили в Париже на одной улице). Они собираются, одели троих детей, а четвертый стоит и ждет, но его не одевают. Он спросил: «А я что?» И отец ответил: «Ты себя так вел на этой неделе, что тебе в церкви нечего делать! В церковь ходить — это честь, это привилегия; если ты всю неделю вел себя не как христианин, а как бесенок, то сиди во тьме кромешной, сиди дома»…

А мы делаем наоборот; мы говорим: Ну, пойди, пойди, покайся, скажи батюшке… или что-нибудь в этом роде. И в результате встреча с Богом все больше делается долгом, необходимостью, а то и просто очень неприятной карикатурой Страшного суда. Сначала внушают ребенку, как ему будет ужасно и страшно признаваться в грехах, а потом его на сильно туда гонят; и это, я думаю, плохо.

Исповедуются у нас дети с семи лет, иногда немножко моложе или немножко старше, в зависимости от того, дошли ли они до возраста, когда могут иметь суждение о своих поступках. Иногда ребенок приходит и дает длинный список своих прегрешений; и вы знаете, что прегрешения-то записала мамаша, потому что ее эти разные поступки чем-нибудь коробят. «А если спросишь ребенка: а ты действительно чувствуешь, что это очень плохо?» — он часто смотрит, говорит. «Нет»… — » А почему же ты это исповедуешь?« — »Мама сказала«.

Пост для детей надо проводить разумно, то есть так, чтобы он не был сплошной и бессмысленной мукой, а имел бы воспитательное качество. Мне кажется, для ребенка важнее начать пост с какого-то нравственного подвига. Надо ему предложить, дать ему возможность себя ограничить в том, где больше проявляется лакомство, жадность… Надо, чтобы он это делал, сколько может, в сознании, что этим от утверждает свою преданность Богу, побеждает в себе те или другие отрицательные наклонности, добивается власти над собой, самообладания, учится управлять собой. И надо постепенно увеличивать пост, по мере того как ребенок может это сдавать. Ясно, что нет необходимости есть мясо: вегетарианцы никогда его не едят и при этом живут и процветают, так что неверно говорить, что ребенок не может поститься без мяса. Но, с другой стороны, надо учитывать, что ребенок может сделать по состоянию здоровья и по своей крепости.

***

В Евангелии есть много упоминаний о детях. Христос обращается к апостолам. «Будьте как дети». Скажите, воспитание — процесс односторонний или же он имеет обратную, не менее важную связь, полезную для старшего, как и для младшего?

Видите, в этом вопросе есть две половины. Я хотел бы начать с последней. В какой-то мере взаимодействие всегда есть, но у очень многих родителей, воспитателей и у многих священников иллюзия, что они должны учить, а другие должны учиться, тогда как есть многое, чему можно научиться от учеников, от детей. И в первую очередь то, кто хочет или должен учить, призван учиться вслушиваться и вглядываться. Ребенок говорит не взрослым языком, но он всегда говорит о вещах, имеющих колоссальное значение. Он открывает мир с такой неповторимой быстротой — ведь на него валится история тысячелетий, и он должен в течение короткого времени во всем разобраться и занять свое положение. И вот родители и наставники воображают, что они могут выбрать из этого комплекса то, что им нужно или выгодно, то, чему они сами научились, и втирать это в ребенка, чтобы он неприметно оформился по их образцу и представлению. Тогда как ребенок мог бы их самих научить видеть вещи, как они есть, а не как их воображают взрослые. Взрослые не чутки к тому, что дети остро воспринимают и переживают. Вот пример из нашей эмигрантской прошлой жизни. Был среди нас замечательный священник, духовный и молитвенный, и изумительный проповедник. И кому-то вздумалось его попросить выступить перед детьми. Собрали детей от 7 до 15 лет, вдоль стен расселись взрослые, и приглашенный провел беседу, после которой взрослые были в совершенном восторге. И профессор Зандер. ученик отца Сергия Булгакова, словил какого-то мальчонку лет семи и спрашивает с нетерпением: «Ну? Как было? И мальчишка ему ответил- »Было так интересно, но как жалко, что батюшка не верит в то, что он говорит!« Он ошибся, батюшка верил, но он не умел это детям передать, ни один из взрослых этого не уловил, тогда как ребенок уловил, что все говорится с какого-то расстояния, а не в процессе глубинного общения.

Это очень важно для родителей, воспитателей, для всех, кто занимается детьми: слушать. Слушать с живым интересом, понимая, что ребенок знает больше, чем ты воображаешь, и ему доступно больше, чем тебе. Ты уже привык к миру сему, а у него взор не привык, слух не привык, чутье не привыкло…

И теперь другая тема. Да, Евангелие нам говорит: будьте как дети. Но оно не говорит: будьте недорослями до дня вашей кончины. Это трагическая вещь в опыте учащих, когда они думают, что им незачем прислушиваться к таинственному ходу человеческой души. В результате послушание, означающее и этимологически, и аскетически, попытку научиться слушать всем своим существом, чтобы перерасти себя, включиться в опыт больший, чем ты, превращается в порабощение. «Тебе сказано — так и делай!» В результате вместо того, чтобы воспитывать зрелых людей, мы воспитываем людей, зараженных инфантилизмом. Таких людей, которые, если они достаточно послушливы и пассивны, будут твоей тенью. Если они не таковы, они взвоют и взбунтуются против тебя, против школы, против церкви, против армии, против чего хотите, вместо того чтобы из общения с нами научиться самостоятельно решать самые сложные вопросы.

Одна из самых характерных в детях вещей — это доверчивость. Способность с напряженным интересом слушать. И мы это убиваем в них и в себе Мы должны учиться у детей свежести мировосприятия, когда все ново каждый день!

Часто люди думают, что можно изучить человека, прозреть в нем все его возможности, составить проект и затем заставить человека соответствовать этому проекту. Это ошибка и преступление, которое делают п отдельные люди в семьях, и общества человеческие, и идеологические группировки как верующих, так и неверующих людей. В семьях это приобретает иногда трагический аспект. Родители заранее знают, в чем счастье их детей, и заставляют их быть счастливыми так, как, им кажется, надо быть счастливыми. Это относится и к супружествам, это относится и к дружбам: «нет, я знаю, что для тебя полезнее, я знаю, что для тебя лучше»… И несчастная жертва этой убийственной, удушливой, кромсающей душу и жизнь любви иногда готова взмолиться: да перестань ты хоть меня любить — но дай мне свободу!

По брошюре «Брак и семья».

Прочитано 9459 раз